Читаем без скачивания Людовик XIV, или Комедия жизни - Альберт-Эмиль Брахфогель

Кольбер, отошедший к ближайшему окну и смотревший на улицу, медленно обернулся.

— Мне кажется, что лорд Жермин не очень-то одобряет свадебный проект принца. По крайней мере странно, что кавалер, принадлежащий ко двору английской королевы-вдовы, возвещая нам визит наследника престола, в то же время решается объявить, что последний поддерживает любовную связь с Барбарой Палмер, сестрой милорда Вильерса.

— Это доказывает его нежную заботу о благе моей фамилии.

— Его фамилии, хотите вы сказать, монсеньор.

— Я той не знаю!

— Как, вы не знаете, что при королевском дворце Стюартов в Сен-Коломбо лорд Жермин — первое лицо, квази-король, а Генриетта вступила с ним в те отношения, которые ведут свое начало от Адама и Евы?

— Не понимаю, как ты веришь подобной сплетне! Не осмеливались ли говорить такой же вздор про меня и королеву-вдову Анну во время волнений?

Мазарини бросил пылающий взгляд на секретаря.

— Я ничего не утверждаю, эминенция; я только указываю на этот факт, предполагая, что он касается ваших интересов. Но во всяком случае я не могу помешать моему разуму наблюдать, а бедной своей голове выводить из этих наблюдений заключения. Полагаю, что это не должно быть никому неприятно…

— Что же говорят тебе твои наблюдения и какие заключения ты выводишь?

— Я думаю, что если знатная дама, даже королева, которая так высоко стоит над всеми окружающими, перед одним из них, и постоянно перед одним и тем же, робко потупляет глаза, если все жесты, взгляды, слова обличают их тесную связь, то естественно предположить, что тут не отношения господина и вассала.

— Что же из этого следует?

— В таких отношениях находится мадам Генриетта Английская с милордом Жермином и в таких же…

Кольбер медлил.

— Кто еще? — вскричал кардинал, бледнея.

— Этот и та.

И Кольбер учтиво поклонился.

— У тебя странные мысли! Если все это существует между Жермином и королевой Генриеттой, то относительно этого и той ты заблуждаешься! Кольбер, мое влияние велико, но что народная молва ложно толкует мои отношения с королевой-матерью, лучше всего доказывается тем, как бессилен я был исполнить горячее желание его величества — выдать за него мою племянницу Мариетту. Эта гордая королевская мать скорее допустила бы, чтобы Людовик проколол меня мечом, когда я вырвал у него Мариетту перед алтарем, чем дала бы свое материнское благословение на этот брак. Еще прежде, в присутствии Тюренна, она объявила, что если этот брак состоится помимо ее воли, она с войском покинет Париж, призовет принца Филиппа Анжуйского на французский престол и не закончит войны против Людовика и меня, пока окончательно не уничтожит нас. Сделала бы это женщина, которая, по мнению народа, принадлежит мне, которая…

Секретарь преспокойно положил свою руку на шелковый рукав взволнованной в высшей степени эминенции и проговорил:

— Именно поэтому!

Кардинал отшатнулся, как будто его коснулось раскаленное железо.

— Именно поэтому! — повторил Кольбер. — Но умоляю вас, эминенция, успокойтесь! Разве я народ или судья, что вы должны оправдываться передо мной?

— Но ты ведь умный, добросовестный человек, который должен наконец понять всю бессмысленность этой связи, а между тем ты же восклицаешь: именно поэтому! Почему же? Говори, я хочу знать! Черт меня побери! Я хочу знать все! Между нами не должно быть недомолвок!

— Почему?.. Я назову вам одно имя.

Он подошел ближе к кардиналу и прошептал: «Мархиали!». Мазарини со стоном упал в кресло, которое служило ему до тех пор опорой во время разговора; он с отчаянием прижал руки к пылающему лицу, и две слезы выкатились из-под его белых пальцев. Наступила тяжелая пауза…

— Каким образом, — наконец проговорил кардинал, — каким образом мог ты узнать об этой ужасной тайне моей жизни, которая медленно уничтожает меня?

Лицо секретаря приняло мягкое, сострадающее выражение.

— Зачем вы принуждаете меня говорить? Я вовсе не хотел напоминать вам об этом.

— Но ты должен теперь все сказать мне, иначе твоя преданность будет ложью, твоя честность — лицемерием. Говори, что ты знаешь про меня, про эту связь, про… про то, что ты так предательски назвал?!

— В таком случае позвольте мне, ваша эминенция, рассказать коротенькую детскую историю.

Мазарини вздрогнул. Он был очень бледен и кивнул.

— Это было в сорок пятом году. Незадолго перед моим поступлением в бюро Летелье я был управляющим вашим имением, и осенью, именно пятого октября, вы, взяв с меня клятву молчать, объявили, что нужно скрыть от света проступок одной придворной дамы. Вы приказали мне подъехать в сумерки в собственной карете к третьей, задней двери Лувра, и служить провожатым одной женщине, которую нужно было отвезти в монастырь Феррета. Я повиновался. Какая-то особа с косыми глазами ввела меня в Лувр, куда я входил в первый раз. Меня заставили ждать в полуосвещенной передней. Проводница моя пошла вперед и отворила дверь в очень маленький, ярко освещенный кабинет. Мне удалось бросить туда только несколько мимолетных взглядов, но и этого было достаточно.

— Что ты увидел?!

— Королеву Анну в постели! Плотно укутанная особа подала ей что-то на белой подушке, обернутое в зеленое меховое одеяло, и королева порывисто поцеловала это что-то. Дверь затворилась.

Мазарини встал и тяжело вздохнул.

— Несколько минут спустя из кабинета вышла косая женщина, неся на руках ту же подушку или пакет; другая женщина в дорожном платье, с закрытым лицом следовала за нею.

Обе уселись со мной в карету, и мы покатили по улице Гоноре к монастырю Феррета.

— Что же ты заключаешь из всего этого? — с горько-презрительной усмешкой спросил кардинал.

— Ничего более, как то, что ее величество поцеловала пакет в меховом одеяле и притом сочла необходимым лечь в постель уже в шесть часов вечера. Сначала мы ехали совершенно молча. Вдруг близ Курбуа, вероятно, вследствие поцелуя ее величества королевы-вдовы, пакет в зеленом одеяле начал кричать!

— Анафема!

— Это было очень неприятно, тем более неприятно, что малютка высовывал очень длинный язык. Он был, видимо, голоден. Женщина с закрытым лицом покормила его. Все это сначала приводило косую в большой страх и замешательство, но узнав, что я новый управляющий вашей эминенции, она стала очень доверчивой. «Мальчик это или девочка?» — спросил я, чтобы что-нибудь сказать». — «Мальчик, — отвечала косая, — если его эминенции угодно будет еще раз спросить об этом».

— Она осмелилась это сказать?

Кольбер кивнул.

— «Дали ли уже имя ребенку?» — опять спросил я. «Без сомнения! Спросите только монсеньора. Или, лучше, будьте умны, не делайте этого! Напротив, при случае разыграйте роль моего свидетеля, и мы можем получить от этого в будущем большие выгоды. Ребенка зовут Мархиали». Это говорила мне госпожа Бове, доверенная королевы, но я только впоследствии узнал, что это была она.

— О, дьявольское создание, она еще будет причиной нашей гибели! Ей нужно зажать рот и держать в золотой клетке!

Ну, хорошо, я сознаюсь, что это был проступок королевы-вдовы, о котором я и Бове одни знаем: отец ребенка умер!

— Я не хочу притворяться, эминенция, будто верю вам, и еще менее — будто ничего не знаю. Во мне нет никакого желания вникать в сущность тех вещей, которым гораздо лучше оставаться неизвестными, и я позволил себе заговорить о них только в присутствии моего господина и благодетеля. Но тем не менее эта тайна такого свойства, что невольно над ней призадумаешься. Мне кажется, что, если б в совершенном проступке виновна была одна королева-вдова, она бы непременно позволила молодому королю жениться на синьоре Мариетте; она пожелала бы хотя бы этим искупить перед вами и Францией свой вдовий позор. Но она действовала совершенно наоборот! Ей ничего не стоило в присутствии Тюренна объявить вам свое решительное несогласие на этот брак; мало того, она скорее допустит, чтобы второй сын занял королевский престол вместо первенца, скорее пойдет войной на вас и на Людовика, чем когда-либо согласится назвать Мариетту Манчини своей дочерью!

— Я никогда не прощу этого вероломной гордячке!

Но почему она так поступила?

— Потому что ей не хотелось во второй раз вступать с вами в близкое родство! Проступок этот меньше позорил ее, королеву-вдову, чем вас, ее сообщника и представителя всего духовного сословия; этот проступок не страшил ее, так как она была уверена в вашем молчании! Если Мариетта не носит короны Франции, если, заглушив свою единственную любовь, она должна была выйти против воли за нелюбимого человека, если прелестные девушки должны были жертвовать своими разбитыми сердцами — всему этому виной одно имя, одна идея, один ужасный призрак — «Мархиали». Остерегайтесь того, который носит его имя!